После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок



Владимир Шапко

ДЕРЕВЕНСКИЙ ГОРОДОК
– Поэма –

ЧАСТЬ 1-ая

После сорока нередко в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до удовлетворенной боли известный городок.
Черно-красное резвое стекло реки вытесняет городок к неспешной тяжеленной После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок гряде гор, и тот по-стариковски хохлится тесноватым обилием крыш под вызревающим солнцем; по улочкам стекают розовато-серые туманы, вертятся на берегу, река подрезает их и уносит.
Он отрадно бежит к После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок городу, ударяется в реку, мечется по гольцу, мучительно, длительно отыскивает переправу: мост ли, паром, лодку какую – и ничего не находит.
Как-то перебирается на обратный сберегал, идет окружной улицей. Ни одного человека, ни После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок собаки, ни курицы. Он проходит дом – в спину начинают скрипеть ворота и ставни. Он резко оборачивается – все обрывается на полуслове, не дышит. Удивительно, куда все подевались? Он переводит дух.
^ Позже стоит около После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок огромного собора. Где был прекрасный этот собор? Почему он не увидел его, когда бежал к городу?
Золото куполов, морозно-сине мерцающие кресты, безумные колокола на колокольне – все плывет в торжественном, звонном После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок небе. Но вокруг тоже ни души. Удивительно, ведь праздничек же…
Он крестится, хотя знает, что не умеет креститься. Никогда не пробовал. Входит в собор. Он чувствует босоногими ногами гладко-каменную вековую тишину и покой После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. И с вышины, из склоненных святыми апостолами окон, все выкрещено праздничным золотом солнца.
Недалеко стоят низкие коробчатые столы на гнутых ножках. Он подходит и наклоняется над стеклом. Раскрытая древная книжка. Пожелтевшие После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок странички. Арабская вязь – как завещание, как отпечаток на века ладошки Аллаха, мудрейшей и противоречивой, как сама жизнь…
Ага! Так этот городок в Средней Азии! – радуется он собственному открытию. Но здесь же рядом под После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок стеклом лицезреет усохшую кольчугу, шлем и клинок. А далее совершенно непонятное. Сплетённое из травы. Лапти – не лапти. Что-то вроде шлакоблоков нá ноги. И надпись: «И в таковой вот «обуви» фашисты желали покорить После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок нас!»
^ Не успев опешиться, вдруг лицезреет заспиртованного теленка. Полностью! В большенном квадратном аквариуме! Две головы, четыре молящих, задыхающихся в спирту, глаза…
Он в страхе карабкается по винтообразной лестнице. Ввысь, ввысь, за После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок убегающим светом. Свет становится ýже, ýже. Воздуха нет. Он задыхается. Кулаком выбивает, как линзу, крошечное оконце. Вся в крови рука снаружи. Хватает воздух, как будто вату, желает поднести ко рту После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, чтоб вдохнуть, но камень смыкается. Он орет. Вырывает руку. Позже длительно сдирает с лица липкую резиновую темень… и быстрее уходит от города обрывистым берегом реки, скупо хватает в себя воздух, подгребая его руками После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, приходя в себя.
^ У обратного берега, в холодном зеркале реки отдыхают зеленоватые облака тополей; их осторожно лижет пересохший жаркий голец.
В ногах поет высочайшая немятая травка. Густые кроны деревьев распятнали и задерживают на травке После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, по кустикам ежевичника предполуденное солнце. Серо-красно вспархивает меж деревьев дятел. Прилипнув к дереву, он звонко стукает по нему пару раз и слушает… Нет, не то! Перелетает далее. Снова стучит После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок… Нет! Летит к другому дереву…
^ Тоже священное отыскивает, отрадно додумывается он и улыбается во сне: ему отлично, грудь дышит просто, свободно.
Река сплывает и ниже пойманно блёсткает в перекате. И за пыльно-синим шумом После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок переката он снова лицезреет их.
Они стоят на приподнятом берегу, на поляне, в трепетно-ласковых тенях раскидистого тополя. Высочайшая старуха в черном и горбатенький мальчишка, небольшой, как паучок. На мальчугане голубенькая После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок косоворотка, подпоясанная желтоватым плетеным пояском с кисточками на боку.
^ Старуха и мальчишка держатся за руки и улыбаются ему; огромные глаза мальчугана – как незапятнанные холодные источники…
Он бежит к этим очам, врывается в дымный После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок шум переката, ухает по гортань в яму. Река лупит в рот, в уши, в глаза. Он силится узреть, рассмотреть старуху и мальчугана, но те, как на стекле, начинают размываться, таять После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Он тянется к ним рукою, задыхаясь, орет и пробуждается в слезах…


^ ГЛАВА 1-ая

1

Дама рождала в поезде. Запрокидывая клики вспять, дыбилась она на нижней полке, мучительно, нескончаемо-стыдно отражаясь для себя с маленького зеркала После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, которое уставилось на нее с двери тесноватого купе проводницы; здесь же с испуганными тенями проносящихся по ту сторону окна придорожных кустов металась сама проводница.
В дверь, в зеркало, как будто гневно стыдя его После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, безпрерывно стучали. Проводница выпахнула в проход вагона вопль, зеркало на двери, свое раскосмаченное лицо, заголенными руками выхватила из 3-х дам одну, старую, и захлопнула ее с собой.
Новорожденный был красен После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, наморщен, как старик, и, очевидно не приемля мир этот, чувствуя себя безжалостно обманутым, так же зло и безжалостно орал, высоко поднятый руками проводницы. Снизу, трепещуще отпуская мокроватую красноватую боль, стремились к После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок нему глаза мамы.
Через день, на маленький станции повдоль вагонов метался низкий подвижный мужик в кирзовых сапогах. На голенастых больших вагонах, медлительно проплывающих мимо перрона, оттасовывались окна, и люди, смеясь, орали ему, демонстрировали После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, куда он должен бежать, к какому вагону.
Мужик изловил чемодан, позже охнувшую даму с новорожденным, закрученым в шерстяную кофточку. «Я гласил! Я гласил!» – восклицал он. Желал поцеловать супругу, но не отважился. Что-то После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок напутственное орала проводница, люди из окон тоже орали радостное, махали руками. Дама застенчиво и признательно кивала им вослед. Подавая шерстяной сверток супругу, утомилось произнесла: «У тебя отпрыск, Коля…» Пошла к маленькому карему После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок вокзальчику, ознобливо высунувшемуся к солнцу из утреннего, умыто-влажного палисадника. И хотя шла она медлительно, мужик суетливо спешил за ней с различных сторон, точно находил, куда положить сверток и чемодан, и уж После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок со свободными руками оправдаться, в конце концов, разъяснить…

Они болтались, тряслись на тележке по улице довоенного провинциального города. Улица была так неровна, колдобиста, так нередко проваливалась и взлетала ввысь, настолько много После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок провисала лужами и вылезала осклизлыми холмами, что ощущалась не с ног, как все обычные улицы, а с животика. Другими словами человек стоял в ней как по пояс. А перед ним она – улица, с После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок разваливающимися на стороны домами и палисадниками.
– Ну и супруга у тебя, Николай Иванович! – восхищенно выпыхивал с дымом самокрутки старый возчик. – Ить нужно! В поезде!.. Героиня, как есть героиня!
Дама смущенно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок улыбалась. Попросила только ехать потише. А мужик смотрел-смотрел на сверток у себя на руках, думал-думал и вдруг захохотал. Очень округленно. Как будто из бильярдной выпал. Где ему отлично набили шаров. «Хо После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок! Хо! Хо! Вот так сыно-ок! ок! ок!» Безбоязненно обнял супругу, прочно поцеловал.
У ворот 1-этажного под стальной крышей дома их встречал испуганно вытаращенный владелец. Мужик деловито начал перебрасывать с руки на После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок руку сходу заоравший сверток.
На усмотрительное приветствие дамы владелец удушливо взял себя за гортань и, мотая бородой, молча увалился в калитку.
Через год они съезжали с этой квартиры. Мужик ушел за подводой, дамы куда После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок-то вышла. Весь нехитрый скарб: разобранная стальная кровать, перехлестнутый веревкой красно-полосатый матрас, зимняя одежка, угласто набитый валенками мешок, две разъехавшиеся стопки книжек – всё это было сгромождено на середине малеханькой комнатенки После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок.
Малыш не так давно пробудился. Он дергает себя в кровати, как в древесной клеточке; он в розовых ползунках, меж ног уже болтается подозрительно мокроватый «образчик». В низкое раскрытое окно к малышу После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок просится с солнцем неспокойный кустик сирени.
Поскрипывает дверь, и в образовавшуюся щель, как будто ушлый веснушчатый глобус, просовывается голова внука владельца. Голова лет восьми. Малыш отрадно гукает навстречу, дует гирляндовыми пузырями После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, еще пуще дергает себя.
Воровато оглянувшись в коридор, мальчик входит в комнату и плотно прикрывает за собой дверь. Из юбок-трусов длинно вытягивает кисточку.
С ошеломленным любопытством малыш глядит на оттянутую резинку собственных ползунков и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок медлительно погружающуюся туда, в ползунки, кисточку, которая, кажется, даже дыхание свое приостановила. Резинка щелкает, и он чувствует у себя под носом зловонные мазки кисточки. Опять оттягивается резинка, опять вовнутрь крадется кисточка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок… Малыш молчит. Разрисованный, он – как грустный клоун. Живописец морщится, нос отводит: но и гамма у тебя, братец! – но работу продолжает.
Малыш дернул себя и, в один момент, в первый раз, открывая После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок себя, свое я, сущность свою, – радостно-удивленно произнес:
– Ви-тя…
Небольшой негодник отпрянул. Придвинул бурый в цыпках кулак к лицу малыша, выдохнул:
– Во, лицезрел?..
Малыш, остановив глаза на кулаке, обидно молчал. Мальчик После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок перевел дух, оттянул резинку…
– Ви-тя! Ви-тя! Ви-тя! – Неугомонно – как птички…
Мальчик в панике заметался – разваливал вещи, падал, кисточку ронял, подхватывал – и высигнул в кустик сирени.
Позже по лицу вернувшейся мамы После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок текли слезы, а малыш, разрисованный, отрадно чирикал ей:
– Ви-тя! Ви-тя! Ви-тя!..
И дергал, дергал клеточку…


2

Оттого ли, что Витька Ильин родился в поезде, что уже само по себе После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок было, можно сказать, перстом судьбы, или поэтому, что Витькин отец был собкором газеты областного масштаба и семья нередко переезжала с места на место, либо просто где-нибудь в родне цыган переночевал После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок – непонятно, только мальчик, казалось, чуть научившись ходить, сходу начал путешествовать. Шататься, если просто.
Где? А где угодно – мир велик и увлекателен.
То в крепости его отыщут. За городом. Прямо у кованых ворот кутузки. Стихотворение декламирует После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок часовому. То с Отрываловки дядя Ваня Соседский за руку приведет. Либо вдруг приезжает на полуторке. Аж с самой Облакетки. Пятнадцать км от городка. Прыгает в кабине рядом с шофером. Принципиальный, в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок торчащей поплавком кепке. Показывает, куда подъезжать. К какому дому… Словом, годам к 5 Витька перепахал городок повдоль и поперек. Всюду побывал. Во всех уголках его. И далеких, и ближних. И получил от После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок всех единодушное, жесткое прозвище – Шаток.
«Витька, это ты куда – на ночь-то смотря?» – с ухмылкой спросит его дядя Ваня Соседский. «Прогуляться нужно перед сном, дядя Ваня. Заодно и за матерью в библиотеку зайду После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Небезопасно одной-то об эту пору ходить. Сами знаете», – по-взрослому, внушительно разъясняет свои намеренья пятилетний мальчик. Одет он в колокольный тулупчик, под самое гортань подпоясан кушаком, на ногах – толсто подшитые После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок кáтанки, руки в мохнашки вдеты, на голове – заячий треух – шагай хоть до Северного полюса, никакой мороз не страшен.
И Витька шагает. Шагает из улицы в улицу, уже 2-ой иль 3-ий час – времени он После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок не замечал. Он издавна заплутался, но, как настоящий путник, не унывает. Главное – движение. Движение вперед. Плывут, покачиваются согбенные в собственном тепле, спящие дома. Ни огонька, ни души вокруг. Собаки только взлаивают сонно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок из глухих дворов, эстафетой передавая друг другу неутомимого путника.
И вдруг за еще одним углом (которым уж по счету?) вспыхивает всеми окнами здание типографии. Торопливо шагает из тьмы, а потом уж и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок бежит навстречу Витьке.
«Ну вот, всегда же так! – празднично улыбается Витька, стоя напротив строения. – Идешь, идешь… и придешь!»
Из темноты нескончаемыми сонными гирляндами растягивается снег, а мальчик стоит на скрипучем ящике у После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок освещенного окна и неотрывно глядит вовнутрь работающей типографии. Всё запамятовал он. Издавна уже под носом пробила колеи соленая юшка, припоминает: домой пора, в тепло! – но не ощущает мальчик ни После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок мороза, ни времени.
Кто-то сзади берет его за шиворот и как кутенка поднимает над ящиком. «Ну ты, кержак! Отпусти! – сипит Витька. Обещает: – В рожу дам!» «Будешь бродяжить, будешь?» – встряхивают его. «А-а! дядя После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок Ваня Соседский! – отрадно хрипит Витька. – Это я, я, Витька! Опускай меня скорей на ящик! Совместно, вкупе будем глядеть!..»
Летом во 2-ой раз предки попробовали запихнуть его в детский сад – какой там! – в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок 1-ый же денек увел за собой полгруппы детей. На полуостров. К тальникам. Рыбалочка там больно хороша.
«Анфимьевна, взгляни: идет…» – кивал супруге старик Подопригóров на бодро проходящего мимо его двора Витьку. Витька После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок в тюбетейке, в трубастых трусах, запыленный, за спиной у самой земли болтается пустой отцовский ранец; незапятнанные глаза мальчишки, обрамленные неостывающими жаркими конопушками, полны невыплеснутой радости зания целого огромного денька, которую он и несет После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок скорей мамы с папой… Анфимьевна жалостно качала вослед головой, как невозвратно пропащему человеку. «Такой малой и уже незапятнанный геолух (геолог, видимо)…»
Дома Витька понуро стоит у порога, ранец тоскливой килой сверзил После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок к полу, в другой руке – опавший букетик полевых цветов. Напротив с немощным ремнем в руках посиживает отец на табуретке…
А зимой?.. Витька разве будет кататься как все ребятишки по накатанной к озеру После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок пологой дороге? Витька понесется на санках вбок и ринется с крутого бугра прямо к проруби. Узенькой и длинноватой, где поят лошадок. Прорубь резко взбрыкнет, и Витька вылетит в воду. Санки понесутся по льду После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок далее, а Витька будет недоумевающе глядеть им вослед, торча из проруби…
«Тетя Надя! Тетя Надя! Ваш Шаток в Поганку провалился!» И в последующий миг вся ватага ребятишек катится вспять к После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок озеру, а за ней, как за рассыпающейся стршной вестью, тянет руки, летит по дороге дама. Голая, простоволосая, в одном валенке и одной монгольской галоше.
Выдернутый из проруби водовозом Медыниным, Витька исходит на лед смущением После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Он глубоко сожалеет. Не высчитал. Самую малость. Но в последующий раз!..
В каждый собственный очередной наезд в городок на год-два и до вселения в так именуемые «дома печати» Ильины практически После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок всегда останавливались у дядя Вани Соседского.
Как будто и не домá совсем, а охранника с берданами посиживали в садах-огородах на этой окружной улице. Взбрёхивали, желудочно урчали глухими дворами. Отгороженные, неприступные. И После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок только домик дяди Вани Соседского – легкий, открытый, весь на виду. Заместо колодистого заплота – голенький ветреный штакетничек. Не немтырями для тебя угрюмыми – ворота, а разговорчивые – резные, в прекрасных поковках – калитка и воротца После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок; всегда распахнутые веселенькие ставенки.
С боковой стороны домика, а с улицы казалось, что прямо из крыши, высоко и раскидисто взметнулся в небо огромный тополь. «Сковырнуть бы его вкупе с Соседским к После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок чертовой мамы!» – сумрачно катал желваки под сивой бородой старик Подопригóров. А здесь еще сам дядя Ваня с Витькой из сеней выкатнутся. И смеются, и на тополь друг дружке демонстрируют, и разъясняют чего-то, и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок головы задрали – глядят, щурятся. А зеленоватый гигант – как на заказ – давай в небе озоровать, солнце ловит, проходу ему не дает… Подопригоров захлопывал рот, сдергивал с бороды паутинную слюну. «Я б вам показал После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, «как по голубому саду мимо белоснежных яблонь!..» Эти Витькины слова, ставшие известными в улице, почему-либо больше всего его душили.
Когда правдами и неправдами Шатка удавалось заякорить во дворе, мальчонка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, задрав ввысь голову и прищуривая глазок, часами завороженно смотрел на верхушку тополя. Бойкий полуденный ветерок щекотал смешливые листочки, солнышко брызгало хохотом, и глубочайшим садом проплывало небо… У Витьки немела спина, затекала После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок шейка, он покачивался, но, блаженно улыбаясь, шептал: «Как по голубому саду… мимо белоснежных яблонь… я и тополь… гуляем…» Позже стремительно приседал на корточки, тряс стриженой головой. Двор раскачивался, летали белоснежные мухи. У Витьки раскрывалась из После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок носу кровь. Выбегала на крыльцо тетя Катя, дяди Вани Соседского супруга, всплескивала руками, вела Витьку в дом.
«Анфимьевна, слышь, похож, нагулялся геолух-те… Пора обедать, чай…» Подопригоров покидал наблюдательный После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок пункт. Как человек, честно и радиво исполнивший часть нелегкой работы, шел в дом обедать. После обеда-то, ближе к вечеру, опять заступать…
Этим же летом внес Витька как-то во двор подкинутого После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок под калитку белоснежного котенка. Обвиснув в руках пыхтящего мальчонки, котенок молчал, но как был поставлен на крыльцо – закричал и кричал далее не переставая. Утомилось как-то. По-стариковски…
За своими воротами – снохачом После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, подглядывающим в оконце баньки за моющейся юный снохой, – затаился Подопригоров; через дорогу и штакетничек Соседских ему отлично видно и мальчишку, и котенка.
Ткнутый мордашкой в блюдце с молоком, котенок прыцкнул и закричал еще пуще. Мордашка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, усишки – как в морозе. Внезапно задок его повело в сторону. Вывернуто котенок свалился. Зацарапался фронтальными лапками, пополз, пытаясь встать, но задние, как парализованные, волочились боком. Котенок заорал. С хрипом. Как После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок будто выворачиваясь.
Витька кинул руки, схватил. На лапы ставит, но котенок падает и, точно выкручиваемый, орет.
Вдруг мальчик испуганно отпрыгнул от крыльца. Придвинулся опять, боязливо отогнул у котенка переднюю лапу… Вся После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок острая грудь, шейка, в паху, по краям – всюду! – всё было усеяно наимельчайшими красно-бурыми гадами… Они бегают, кишат – подшерсток шевелится, как травка от ветра! Они живьем сжирают котенка!.. Витька отпрянул. Постоял. Нырнул в сени и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок здесь же выскочил назад с большой дюралевой кружкой в руке, полной керосина.
Облитый керосином, котенок как в ледяную воду свалился – задохнулся на миг и жутко заорал. Извиваться, отпрыгивать начал от крыльца, веером После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок брызгая керосином в мальчишку, хвостом стегал по крыльцу и орал, орал, выдираясь наружу из этой играми бьющей жути и боли.
И как кулачищами засунули в него с 2-ух сторон После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Выдернули всё, что снутри, и, очень растянув в длину, бросили на крыльцо содранной, слипшейся шкуркой. Здесь же в глаза его побежало небо, загустевая, стекленея в их; зубы натянуто вылезли из пáстки После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, а со всех боков его, сразу, пошли схлынывать гады… Точно бурая петля оживилась – и расхлестывалась…
Витька остолбенел. Что он наделал! Выпущенная кружка звякнула. Глаза, как блюдца, налило слезами. Слезы пролились, закапали на крыльцо После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. «Умер…» Подвывая, мальчик кинулся через двор, за сарайчик, забежал в огород. «Тетя Катя! Тетя Катя!..» В огороде – никого. Только зелень испуганно встала и окружила мальчишку, да у далекого забора старенькый, ко всему После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок флегмантичный колодезный журавель покачивал, грел собственный длиннющий знобкий нос в солнечном ветерке…
Позже у торцовой стенки сарая старая дама напряженно и для чего-то много выворачивала тучной земли, иссекая ее лопатой, посматривая на После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок мальчишку и вздыхая.
Витька стоял – как поникший темный стебелек. У ног его, закрученый в газетку, лежал котенок. Сверточек просто – и всё.
«Анфимьевна, слышь, чай, обедать пора…»
Через полгода, уже зимой, в первый раз После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок в собственной жизни Витька был приглашен на денек рождения. Он пришел на битый час ранее назначенного времени и застенчиво вытаскивался из тулупчика в тесноватой прихожей именинницы. Сама именинница, девченка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок лет 5, и ее мама стояли здесь же, и глаза их были – как радостные голубые колокольчики под экзальтированными дугами: так рады были они первому гостю. Гость, набычась, засунул имениннице раскладную картонную книгу. Подарок.
Свет После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок абажура в большой комнате, до поры затаив внутри себя хохот и веселье, тепло и благожелательность, ожидающе застыл над круглым столом в длинноватой махровой скатерти; вокруг заботились мама и бабушка именинницы, без После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок конца поправляя все это удовлетворенное ожидание. Украшая его.
Детки посиживали рядышком на диванчике и рассматривали картонные рисунки, по порядку разваливая их на коленях. И шерстяные мягенькие носки на скосолапленных их ножках пошевеливались тихими зайчатами. Сероватыми После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и белоснежными. Девченка стала водить по буковкам пальцем и гласить складно. Вроде бы читать вслух. О чем понизу картинок написано. Витька не умел еще так читать, пристально слушал.
Начали После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок прибывать еще гости. Тетенька в очках, вертлявая и рыжеватая, как белка; с нею – насупленный мальчик, который сходу сел на стул и начал отворачивать у девочкиной куколки ногу. «Ма-а-а…» – умирающе просипела куколка. Мальчик испуганно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок откинул ее и больше никуда не глядел. Забежал в комнату усатый дяденька. Стремительно засунул подарок имениннице и так же стремительно слинял в затененный угол. Покашливал оттуда обходительно, тихонько побалтывал сапогом.
Позже игралась После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок музыка из патефона, и девочка-именинница пела и плясала под нее. Очень прекрасная она была, эта девченка. В голубом платье – упругая, как стрекоза, и таковой же гибкий бант декорировал После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок смеющуюся, развеселую головку. Витька, уперев руки в бóки, неуклюже топтался рядом, вокруг, время от времени как-то неуверенно – не в такт – приседал. Вроде бы вприсядку шел.
Выталкивали к ним и насупленного мальчишку, но После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок не вытолкнули: мальчик проявлял огромную силу, вцепившись в округленный валик дивана.
Когда сели за стол, полный всяких пирогов и печений, Витька решил совсем: на деньки рожденья он будет ходить всю жизнь! Это так После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок же любопытно и полезно, как гулять. Но во время чая, когда все оживленно говорили и смеялись, и больше всех тетенька-белка, близоруко трогая лапками пирожок, когда даже надутый ее мальчик После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок не казался таким уж надутым и всем было забавно и отлично… Витька вдруг горько зарыдал. Ему наливали чай из пузатого самовара, узкий стакан разорвался, снизу хлынуло и расползлось по подносу желто-коричневое маслянистое После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок пятно. Витька зажмурился. Стремительно пригнул голову. Закрыл лицо ладошками.
– Котеночек! Котеночек!
За столом всё испуганно перемешалось. Где котенок? Какой котенок? Тут нет никакого котенка! Витенька!
– Беленький! Котенок! – горько рыдал мальчик.
Странноватый, очень странноватый После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок мальчишка! Тонко выщипанные брови девочкиной мамы пошевеливались, содрогались испуганно-недоумевающими дугами.


3

В тот денек, когда Ильины были согнаны Подопригоровым с квартиры, когда оказались они с годовалым Витькой натурально на улице, возчик, старик После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок Медынин, порекомендовал стукнуться к Зинке Грызулиной. Николай Иванович стоял, слушал вполуха Медынина и все озирался по скользким окнам домов. Кликнуть как будто желал им, застенать, взвыть: эх, вы-ы-ы… Позже После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, согласившись, кивнул. Медынин направил лошадка с тележкой через дорогу наискосок, к слепнущему в закатном солнце мешковатому дому с придавленно-выпученным полуподвалом.
Зинка отказала Ильиным сходу наотрез. Хотя и пустовала у нее одна После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок комната, но нет – и всё!
– Да дурочка ты безмозгла! – кипятился Медынин. – Ить люди! Люди! А не актеришки твои пусты! Ить платить будут в аккурате!.. А? Зин? У тебя вон ребеночек тоже После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок... Как ты так?..
Хмурая, злая, Зинка толкла на руках годовалого Герку, грядущего Витькиного друга-товарища. Нервно посматривала через дорогу, где притулившийся к воротам сумрак баламутила борода Подопригорова («Зинка, смотри!..»). Где на заборе висел После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, морды кроил ушлый веснушчатый глобус – небольшой негодник-внук огромного деда-негодяя.
Медынин обернулся – борода застыла безразличием, глобус пропал.
– Так, понятно… Солидарность… Кулачье чертово! Давай, Николай Иванович, ко мне пока. Переночуем как-нибудь После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, а завтра видно будет… – Медынин зачмокал на лошадка.
Но на полдороге повстречался дядя Ваня Соседский. Выслушал Медынина. Знакомясь, энергично тряхнул вялую руку Николая Ивановича, без дискуссий завернул лошадка и повел После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок вспять. К для себя. К собственному домику под тополем…
«Анфимьевна, взгляни, никак назад идут… цыгане-те… Эй, Зинка, – смотри-и!..» – «Да не боись, Подопригор, это Ваня-дурачок к для себя ведет – разуй глаза-то!» Зинка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок шла во двор, домой, на ходу поддавая проснувшемуся Герке. И тот, зажмуриваясь, как-то обеззвученно, проникновенно принимался кричать, удерживая соску в кулаке, как огромную сигару.

Одно время, еще до После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок войны, Зинка работала уборщицей в местном драмтеатре, и с той поры на квартиру к ней могли становиться только актеры.
И хотя двое из их, правда, в различное время, но идиентично поспешно бежав, оставили После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок только свои поэтические имена – Рудольф и Герман – каждое из которых, соответственно через девять месяцев, переходило сначала к Рудошке, а потом к Герке, а поточнее – Рудошке Брылястому и Герке Четкому Дыне (это После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок – по прозвищам), ну и работала Зинка позже уже прачкой в крепости – или в самой кутузке, или в воинской части, расположенной рядом, во всяком случае, ночевали у нее как и старые замухрышки-надзиратели После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, так и плотоядные, как коршуны, солдаты-кавказцы, и квартиранты подвала всегда распознавали их по скрипу Зинкиной кровати: то лихорадненькому, поминутно прерывающемуся, то необузданному, напорному («Я – вольнонаемная!» – подвыпив, с удалью гласила сейчас про себя Зинка), актерам После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок она, но, не изменяла.
За квартиру актеры, обычно, не платили. Почему-либо попадались Зинке больше спившиеся, либо изгоняемые с работы – вот-вот, на волоске, либо откровенно уже выгнанные. Без кормовых, без После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок постойных. Они каждое утро уходили на репетицию. В пивную. Вечерком туда же – на спектакль. Бессовестно околпачивали Зинку. Убеждали в полнейшей собственной дееспособности. Обворовывали. Тащили из дому что ни попадя. Один ухитрился вынести После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и пропить целую металлическую кровать. Некие из их появлялись в Зинкином доме только за тем, чтоб скоро навечно пропасть, другие пропахали глубочайшие борозды в памяти улицы.
И только когда поселись После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок Градов с Аграфеной – наверху, и Миша с Яшей – в подвале, Зинка перевела дух. Более либо наименее.
Обмазанный глиной Зинкин дом напоминал мешок дряхлой картошки, вдруг поставленный на попка. На какую сторону повалится он – сказать После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок тяжело. На «втором» этаже, в одной из 2-ух квартир, жила сама Зинка со старухой мамой и 2-мя детками. Крыльцо к сеням – наваленная к стенке груда запятанных, иззубренных топорами балок (на их способно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок было дрова рубить). И когда Шаток и сам владелец, Четкий Дыня, взбегали по ним наверх либо скатывались вниз, балки бултыхались, громыхали волнами. К другой стороне дома, к грустно-запьяневшей стенке его, прислонилось После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, тоже не очень трезвое, очередное крыльцо. Высочайшее и нагое, как лобное место. С крутыми сквозящими ступенями, с растрепанным бурьяном понизу. Это восходящий путь в квартиру вторую. И, в конце концов, пьяно оступалась у После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок крыльца, проваливалась, скатывалась вниз под дом – как будто чтоб свалиться там и сходу захрапеть, – 3-я квартира. Как и во 2-ой, в ней квартиранты.
Градов, старый, затухающий актер, поселился у Зинки еще После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок во время войны, году в 42-м, 43-м. Единственным актерским достоянием, капиталом, так сказать, Градова был неописуемой глубины и дикости бас. В «Хижине дяди Тома», например, он, играя безжалостного плантатора, так После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок дубасил кулаками небо, так стрелял молниями из глаз, так дико-страшно орал «держи негра», что все ребятишки, как мальчишки, так и девченки, скрывались под кресла и, не сговариваясь, дружно прудились там. (Герка Дыня После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и Витька Шаток, проходившие в театр всегда по личным контрамаркам, не могли для себя этого позволить, не могли подводить дядю Градова и поэтому обдувались прямо на местах, руками вцепившись в локотники После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок кресел.) Неописуемого потрясения талант!
Коллеги-актеры специально подводили к нему не очень храброго человека знакомиться. Градов кроил зверскую морду, роготал булыжниками: «Леонар-рд Гр-ра-адов-в!» И, видя полную ошарашенность и испуг После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, вообщем открывал дорогу камнепаду: «Ха-ха-хах-хах-хар-хыр-крах-ках-гыр-хыр-гм-хым-тьфу!» Не очень храбрый стремительно отходил, отирая пот. Но!
Поселившись у Зинки, Градов сходу заполнил собой После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок всю улицу. На самом, можно сказать, деньке бутылок перезнакомился с мужичками – откровенными белобилетниками и просто непонятно-скромными. «Очыровал» всех баб, пуская им завлекательнейшие намеки. Надергал средств с овечек. До завтра. И успокоился в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок собственных умеренных апартаментах, устроив там нечто вроде моряцкого клуба. Клуба реального мужчины. С водкой, с картами, с табачным дымом. Каждый вечер местные сыромятовые флибустьеры распускали там паруса. Но бдительные супруги стремительно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок раскусили этого проходимца Ленарку – свирепо выковыривали легитимных из клуба, гнали домой.
В парусиновом костюмчике, большой, мятый, Градов проходил по улице постоянно в клубках гневно брёхающих собак, сатанинский смех его сметал всех После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок воробьев с заборов, на крыши загонял котов, электрически тряс в окне не успевшего закрыться Подопригорова. А когда разморенный зноем и водкой Градов раскинуто спал на высоком собственном крыльце, весь в мухах, в росном поту После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, когда казалось, что даже дом шелестит от стршного его храпа, – Шаток и Дыня осторожно подымалиь по ступенькам и, тая ужас в груди, длительно рассматривали дикое лицо актера. Лицо сероватое, очень После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок побитое оспой – напоминало карту лунной поверхности, что ребята лицезрели у дяди Миши и Яши, подвальных квартирантов. Те же кратеры, вулканы, впадины. Каналы, реки, ручейки. И главный красно-сизый вулканище с 2-мя вывернутыми После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок кратерами опаляюще водкой дышит… Шаток пытливо запускал в кратер прутик. Градов содрогался, выплевывая мух, приподнимал одичавшую голову. Ребятишки скатывались вниз.
Но по утрам, когда он выходил на крыльцо в сиреневых кальсонах в обтяжку После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, то уже не казался ребятишкам таким не малым и ужасным. Похмельный, всклоченный, зевая и шкрябаясь пятерней, он смотрел в небо, определял, что ему от него сейчас ожидать. И было видно, что ноги После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок не соответствуют могучему тулову. Что коротки они, недоразвиты, кривоваты. Но деньком, в собственных парусинах, он вновь становился как мятое скопление – огромным и ужасным.
С полгода жил он один, позже появилась в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок апартаментах девушка. Лет 20, такая же большая, но тихая. Сначала задумывались – дочь. Нет, вроде не дочь. Кто ж тогда? Откуда? Бабы улицы в кровь измозолили языки, а толком ничего не могли выяснить. Сама девушка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, опуская глаза, гласила: «Мы из Сибири». И всё. Вот так ответ! А мы-то откудова, не из Сибири, что ли? Алтай – не Сибирь для тебя? Девушка называла какую-то деревню, поясняя, что это «в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок далекой Сибири, а не тут – в ближней». Да черт с ней – далекой, ближней! Ленарке-те, Ленарке кем ты доводишься? Девушка густо багровела, длительно маялась, в конце концов выталкивала неуверенно: «Сродственница После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок…» На крыльцо, в возлюбленных сиреневых, выходил Леонард. Трубил сверху более точно: «Да племянница она мне! Двоюродная… Воспитанница сейчас. Учить буду. Искусству. Артисткой станет. А сейчас кыш, сороки! Летите! Звоните!» И обрушивал сверху После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок камнепад: «Ха-ха-хах-хах-хар-хыр-крах-ках-ках-хыр-гыр-гм-хым-тьфу!» Бабы пятились от крыльца, но успевали монашенками поджать губки: ага, племянница, троюродная, воспитанница, понятно…
Помглавреж Теодор Водолеев После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, поговорив в собственном кабинете с будущей артисткой две только минутки, молчком воззрился на Градова: Леня, кого ты привел? Градов сходу полез за платком, с полными слез очами поддержал внутренний их диалог: нужно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, Толя, нужно. Для меня. Сделай. Друг! Сколько мы с тобой по долам и весям… Сколько пудов… этой… водки совместно. Эх! Прости слезы! Лучше не вспоминать!
Водолеев похлопал Градова по колену: много, Леня, много После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Лучше не вспоминать. Друг! И глубоко задумался, морзянькая пальцами по столу. Куда ж ее? Такую слониху? На «кушать подано»? Так и там не потянет. Уж больно пужлива. Забеспокоится такая на сцене – декорации падать После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок начнут. Да, задача. И где ты ее откопал, Леня? На какой пасеке-заимке? Вот она. Посиживает… Как большой графин водки. И имя – Аграфена. Нужно же… Раньше-то тебя, Леня, на Земфир потягивало После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. На таких Мадер. На дуновения, на миражи. А эта… Стареем, Леня, стареем. Водолеев вздыхал, карябал плешину мизинцем. Градов густо сморкался в платок: стареем, Толя, стареем… Но – нужно, Толя, нужно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок!..
С грехом напополам затиснули «артистку» в тесноватую, как ящик, комнатенку. В кассу. Билеты продавать. Но, посидев там два только денька – без воздуха, без окон, прямо в лоб бодаемая трехсотсвечовой лампой, – Аграфена стала обнаруживать После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок странноватое, непонятное беспокойство. А на 3-ий денек вообщем посиживала как подпертая под дых кое-чем острым, и руки постронне суетились на столе. Какая здесь продажа билетов? «Ленар Карпыч, миленький, хорошенький, заберите меня После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок оттэда-а-а, бо-ю-ю-юсь!» – рыдала она дома вечерами. «Чего?.. Дурочка?!» – роготал Леонард.
И пришлось-таки ему поставить и распить с Водолеевым еще литр водки. Водолеев пристроил артистку к старичку После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок гримеру.
В белоснежном халатике, гордая, Аграфена сейчас стояла сзади этого старичка с приготовленными, насажеными на ее массивные кулаки театральными плешинами и париками. Новейшую работу она полюбила.
Безобразно было лицо Аграфены. Неверное, плоское. Как После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок 1-ый блин на сковородке. Но имело тот молочно-розовый цвет, который бывает только у по-коровьи покойных, с неплохим пищеварением девиц. Часто после обеда, когда разудалый Зинкин дом подставлял солнцу правый бок После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, она выходила на крыльцо. Неуклюже садилась, поправляла платьице. В конце концов, глубоко вдохнув, как будто воздуху набрав на весь оставшийся денек, застывала. Она могла посиживать час, два. Три. Не шелохнувшись, с После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок остановленными, куда-то к затылку повернутыми очами. О чем задумывалась она? И задумывалась ли вообщем?.. Она растворялась в окружающем на сто процентов. Здоровой собственной кровью, казалось, впитывала и послеполуденный нежный зной, и запахи После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок всех травок и растений повдоль забора: полыни, лопухов, крапивы, паслена; вот этот кустик бузины, пошевеливающий застывшими гроздьями бардовых слез… Сам солнечный свет, объединивший все это волшебство вокруг, казалось, свободно заходит в нее После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, растворяется в каждой ее клетке… Это было полнейшее, растительное какое-то единение с окружающим.
Садился на крыльцо воробей. Спружинивая лапками-веточками, обпрыгивал Аграфену. Клювом вбивал несколько гвоздочков в нагое крыльцо. Просто так После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Для порядку. И косил хитрющим глазком. Дескать, как? Что скажешь на это? Аграфена не лицезреет воробья. Разочарованный воробей оставлял на память Аграфене… и, ныряя, летел в примыкающий двор.
А если Витька с Геркой После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок?.. 1-ое время, бывало, пробегут мимо крыльца и выбросят какое-нибудь веселенькое коленце – и ожидают. Что Аграфена-то произнесет. Либо хотя бы бровью удивленно поведет. Зря. Она их не лицезреет. Тоже позже После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок стали не замечать ее. Дошло до того, что во время игры, беготни вдруг вспомнят. Недолго думая, подбегут прямо к крыльцу с Аграфеной – и вставят два желтоватых прутика под крыльцо, в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок бурьян… Позже поддернут дудкастые трусы и далее несутся.
Аграфена – как вот этот кустик бузины у забора: есть он, вырастает – не видишь. Сруби – сходу заметишь. И Аграфена – посиживает: ребята бегают, прутики втыкают, уйдет После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок в дом – ага, уже уперла, пора тоже домой, а то выволочка будет…
На крыльцо выходил сиреневый Леонард. Орал Витьке и Герке чего-нибудть радостное, залихватское. А те, подкидываемые его смехом, ну скакать на палках-коняшках После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, ну сабельками-прутиками махать! На их направил внимание сам дядя Градов! Ур-ря-я-я! Р-руби-и! Но Градов, человек компанейский, гулкий, подсев к Аграфене, сходу как-то После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок скисал. А минут 5 спустя вообщем приваливался к теплому плечу Аграфены, как к маме, и, чмокая губками, по-мальчишечьи поймав руками меж колен, откровенно храпел красно-сизым своим вулканом… Эх, дядя Градов, дядя Градов После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, разве ж можно вам с ней рядом садиться? Окаменеете же… С сожалением ребятишки смотрели на застывшую, какую-то сталагмитовую пару на крыльце… Шаток первым гикал и скакал на улицу, на волю, на После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок простор! Четкий Дыня, опомнившись, – за ним!


4

Этим же летом, что и Градов, у Зинки поселились в подвале Миша и Яша. Отец и отпрыск. Музыканты из театра.
Проклиная еще одного смывшегося и, как обычно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, чего-нибудть прихватившего из инструментария актера, Зинка зарекалась, что уж больше – ни в жизнь! Через неделю отходила. Бормоча что-то, прикидывая, утром спешила в театр. К Водолееву. Смущенно покашливая, доставала из После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок-под кофточки четушку. Ставила на стол. Водолеев уводил четушку, вставал и уходил. Ворачивался с юным, зияющим и нахальным, как новый пятак, кандидатом в квартиранты.
Только взглянув на кандидата, Зинка сходу определяла, какóй это После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок будет квартирант… но, сама не зная – зачем? для чего? – начинала сурово, как-то упорно гласить о стоимости, и чтобы уж по чести и по совести, и с инвентарем чтобы, и вообщем… А После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок то – некие!.. Кандидат хохотал, похлопывал ее по плечу, соглашался на все условия…
А вот с Мишей и Яшей по-другому вышло. Нет, Водолеев четушку увел, но, как вспоминала Зинка, ей почему-либо После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок самой пришлось разыскивать Мишу. Длительно торкалась она по тесноватым пыльным закулисным коридорчикам, спотыкаясь в сумраке, тихо поминая маму. В конце концов указали ей на него, на Мишу. Не дослушав про инвентарь После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, Миша засунул задаток – и пропал. Так что в темноте-то Зинка и не рассмотрела его толком. И далее, уже поздним вечерком, под сильным дождиком новые квартиранты бегом стаскали вещи в подвал, расплатились с После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок возчиком – и как провалились.
И какова была картина на другое утро – умытое, свежее, солнечное, – когда в Зинкином бестолковом дворе вдруг появились два совсем… нездешних человека. Оба в схожих, кропотливо После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок отутюженных костюмчиках в полоску, в белых сорочках – как с благоухающими оранжереями на груди, в крапчатых галстуках-бабочках. А на ногах – лакированные штиблеты! Оба гладко выбриты, вымыты, причесаны, а старший вприбавок – в шапке! Он держит После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок под мышкой скрипичный футляр – как собственного юношества гробик, у младшего за спиной аккордеон в волнообразном футляре. Да-а!
Все Грызулины: Зинка, старуха мама ее, Рудошка и Герка – вытолкнулись на крыльцо и уставились на После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок неописуемых этих людей.
Старший со скрипкой приподнял в приветствии шапку и обходительно прыгнул через лужу у онемевшего крыльца. Младший с аккордеоном – за ним. Оба вышли за ворота. Вот это квартиранты! Как После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок с ними обращаться-то? А? Зинка с испугом оборотилась к своим, вроде бы спрашивая: соответствуют ли они? Квартирантам-то этим? Выдюжат ли? Рудошка брылю распустил – он не знает. Нервично хихикнул Четкий После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок Дыня – здесь же с облегчением получил затрещину. «Ничо, ничо, Зинк! – успокоила Зинку мама. – Ничо. Бог даст, наладится. Ничо-о…»
По мере того как необыкновенные люди эти продвигались по улице, аккуратненько обходя коровьи лепехи и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок быстро прыгая через лужи, в воротах появлялся и стар и млад. Скрипач улыбался, приподнимал шапку. Какой там! Дамы сходу начинали индифферентно крутить головами. Белобилетники, крякнув, опускали глаза, лезли за спасительными кисетами После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. И, продырявленные изумлением, стояли ребятишки; и вожжи зеленоватые распущены были по ним.
Не успели музыканты свернуть за угол, а на грызулинский двор со всей улицы уже мчались дамы. Лихорадочные, красноватые, нетерпеливые. Но После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок что им могла сказать Зинка? Одно только, что отца зовут Мишей, а отпрыска – Яшей. Всё, бабоньки!
Забесновались дамы. А мать-то, мама где?!
Зинка снова руками развела. Чем ввела дам в еще большее После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок волнение.
– Так жанатый он иль нежанатый?!
Зинка изогнула бровь волной.
– Кто? Старшой либо меньшой?..
– Да старшой, старшой! В шапке! Куды меньшому-то еще? – (Ну все нужно вдалбливать этой бестолковой Зинке!) – Ну После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, чего молчишь? Зинк?.. Да будешь ты гласить, чертова баба! – Напряжение достигнуло той черты, за которой дамы уже ни за что отвечать не могут.
– Так кто его знает? – Зинка смотрела в небо После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. – Может, жанатый, а может… и нежанатый!
Тьфу! Чертова баба! Вот задачу задала!
Ворча, с досадой растекались дамы с грызулинского двора. Всех их раздирало самое жгучее женское противоречие: женатый либо неженатый? Если женатый, означает, принадлежит После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок другой. Сопернице. Считай, отрезанный ломоть. Это плохо. Но с другой стороны – если неженатый… А почему? А почему до сего времени не при деле? А почему отлынивает от прямых собственных обязательств? Уклоняется почему После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок? А?!.. Это еще ужаснее.
Да-а, было отчего захворать голове!
Но, как произнес Зинке сам Яша, на одной улице 2-ух секретов не бывает. Оказалось, что он не женатый, а быстрее – разведенный После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, и у Яши есть мама, но живет в другом городке… Ага! Означает, фактическа! – здесь же заключили бабы. Мише разведёна, а Яше – фактическа. Все встало на места. Но, назад, – кто кого После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок бросил: Миша фактическу либо та его? Жить-то стала она в другом городке? Когда Яше и года не было? Вот вопрос вопросов! И Зинка чертова выяснить до конца не может! Ну как После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок здесь быть? Что мыслить?
И здесь фантазия неостывающих дамских голов поскакала в 2-ух обратных направлениях. Клоповна, здоровая бабища под 50, смертным боем лупцующая собственного замухрышку-мужа, вещала: «И не гласите, бабоньки! И слушать После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок не буду! Здесь всё в ней – в фактической. Видать, такая змеюща подколодная была, что взял Миша собственного Яшу, зарыдал, бедный, и пошел куда глаза глядят. Так и было». И подводила черту: «Оне, бабы-те, че После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок хошь с мужчиной сделать могут. Хошь со света сжить, а то и того ужаснее – при живой супруге пенсинером сделать… Всё могут, подлые! У-у, стервы!» Пудовым кулаком Клоповна угрожала После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок куда-то в сторону озера Поганки, запамятывая как-то при всем этом, что и сама, в неком роде, относится к наилучшей половине населения земли, и проклятья ее «подлым», выходило, и к ней После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок относятся самой. А если вспомнить, с какими фонарями Клоп разгуливает, ее легитимный, то не без основания… «Ой, не могу! Ой, держите меня! – с липовой натугой смеялась Лаврушкина Пашка. – Да разве мужчина с грудным После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок дитем уйдет от живой мамы? Вы че, бабы, сдурели? Куда он с ним пойдет? В какой город?.. Не-ет, бабоньки, – Пашка мечтательно заводила глаза в небо, – здесь наверное завлекатель. Он и есть!.. Завлекатель – к После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городокáк всегда? Привлекает, привлекает, а закроет баба глаза, опять откроет… и в другом городке уже!» Пашка испуганно вытаращивала глазенки на подруг, очевидно намекая на собственный опыт. Когда ее Лаврушка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок валялся в болотах Финляндии в обнимку с начавшимся туберкулезом, был у Пашки завлекатель. Был! Чему живое доказательство – 3-х летний Валерка. Вот он – конвульсивно колупает в носу, с испугом дергает мама за руку. А После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок вот насчет другого городка, здесь ты, баба, вре-ешь. Не было другого городка. Не было! Завлекатель был! А городка не было!.. Вся кавалерия поскакала совершенно по другой дороге.
Вроде бы то ни было После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, жгучий вопрос был притушен, поостыл. В улице закончили пугаться чистеньких музыкантов, привыкли к ним и на обходительно приподымаемую Мишину шапку дружно и торопливо кивали в ответ. Звать их стали почтительно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и просто: Миша и Яша. И каждый вечер видя, как серьезно-сосредоточенные музыканты с футлярами прыгают через лужи к театру, дамы невольно ассоциировали с ними собственных легитимных и завлекателей, и сопоставление это было очевидно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок не в пользу ни первых, ни вторых. Клоповна толкала локтем «свовó», вялым кулем приваленного к облезлой стене избы. «Смотри, Миша и Яша на работу пошли. Чистенькие да наглаженные, да как стеклышки тверезые. Эх После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, и привалит некий бабе счастье. Как на картинке идут… А ты? Нальет шары, да еще «законно гуляю, легитимно гуляю!» У-у, ирод!» Клоповна по привычке чуток было не шарахала по опьяненной После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, соблазнительно опущенной плешине, но поравнявшийся Миша, как обычно, обходительно приподнимал шапку, и Клоповна, забыв про ирода, стремительно кивала в ответ. Клоп вскидывал осоловевшую башку, сипел жаркой сипáтой: «Где? Кто?» Как баран, глупо После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок водил свинцовыми очами. Сфокусировать пробовал. Удаляющиеся, означает, фигуры музыкантов. Четыре почему-либо. 2-ух Миш и 2-ух Яш. Встряхивал головой. Недовольно встряхивал. В конце концов зажмуривал один глаз. Левый. С После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ублажение отмечал, что 2-ой Миша слился с третьим Яшей, а 1-ый Яша – с четвертым Мишей. Вот, сейчас методом. Как положено. Сейчас – легитимно г-ляю! Клоп хлюпал позабытой цигаркой, сипел вяло: «Так им че – клоуны-транбанисты После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Попиликали на собственных транбонах – и шабаш, средства на бочку! Попиликали – и грóши!.. Попробовали б как я! (Клоп возил ординарную почту на вокзал к поездам и назад, но гордо назвал себя «инкосятерем После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок». Выклянчил у кого-либо из фронтовиков пустую кобуру, набивал ее тряпками и навешивал на бок. Чем приводил Клоповну в нахмуренно-досадное, недоумевающее беспокойство: да ее ли это мужчина? Ишь, сопля соплей После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, но кабур!.. Зря-то кабур не дадут. И Клоповна, посматривая на супруга, когда тот поправлял на тележке мешки с почтой, как будто принужденная согласиться с кем-то, уступить, поступиться в чем либо, гласила После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, хмурясь: «Ты там, в дороге-те, смотри, поглядывай…» Но Клоп чуял минутную власть – не удостаивал благоверную даже взором.) «У, дармоеды-транбанисты!» Как водянистым кистенем, Клоп мотал кулаком музыкантам вослед После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Резко Клоповна хлопала его по плешине. Исследовательно заглядывала к поникшей башке – но порядок: сопит, живой. Пудовые руки складывала на пудовой груди. Но Клоп опять вскидывался. Лицо выражает крайнюю степень интеллектуального напряжения. Сказать что-то После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок желает человек. Самое принципиальное. Священное. Клоповна изгибала бровь дугой. Клоп хитро подымал прокуренный указательный палец: «Исделал дело, – и как всесокрушающе вырыгивал: – Легитимно г-ляю!» Здесь же лещом летел в канаву. Отправленный После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок туда женой.

Отпрыск не достаточно походил на отца. И наружностью, и нравом. Если Миша Моисеевич со собственной сильной плешиной в рыжеватом кудрявом окладе, с гордым профилем своим, не лишен был некой красы и даже После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок изящества, и по нраву его было видно, что человек этот с огромным чувством собственного плюсы – внутреннего плюсы, то шестнадцатилетний Яша откровенно был безобразен. Вывернутые губки негра, такие же вывернутые После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок чувственные ноздри. Глаза только – бархатисто-печальные да еще волнистые черные волосы были красивы. Но прекрасные волосы эти он для чего-то расчесывал на прямой пробор. Смахивал от этого на дореволюционного приказчика либо полового После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Притом полового с нравом застенчивым, нерешительным. И крепок с виду половой, по-мужски крепок, щеки сизые – раз в день бреется, а вот поди допусти такового к делу – в трубу вылетишь!..
После очередной оплошки Яши После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, после глупости какой-либо его Миша гневно ругал Яшу. И посиживали уж позже за примирительным чаем, а отец все в тоске смотрел на отпрыска: почему ты таковой, Яша? Дурачком После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ведь в наше время быть – это такая роскошь… Почему ты дурачок, Яша?.. Яша стягивал с блюдца морковный чай: они с отцом уже помирились, они с отцом уже совместно пьют чай. Отлично уже им с После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок отцом…
На аккордеоне играл Яша очень особенно. Удивительно. Точно кинули человеку мешок картошки: держи, Яша! Яша схватил, а мешок вдруг с натугой заиграл. А Яша, таковой же натужный, красноватый, не знает, что После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок с ним делать, куда его несть. «Чьто он играет?! Чьто он играет?! – как будто схватившись за голову, неслись слова из подвала, и следом выныривал наружу Миша – об одной подтяжке, об одной намыленной щеке После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, в руке змеей шипящей – опаснейшая бритва. «Чьто ты играешь?! Чьто, я тебя спрашиваю?! Чьто у тебя в правой руке?.. Мажор. Так. А в левой?.. Какой мажор, какой мажор?! Гос-по-ди После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок! Это реквием, похоронный марш у тебя, а не мажор, черт задери тебя совершенно! Чьто в ключе? Фа-дубль-диез-бемоль-бекар, дубина! Сообразил?..»
Яша смущенно выглядывал из-за аккордеона. Махнув рукою, Миша После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок проваливался в подвал.
Всем, чем мог, помогал Яша собственной игре: он притопывал ногами, выгибался вспять, выкатывая аккордеон, как будто желал с ним оторваться и лететь; то, напротив, как будто в зверском После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок кашле заходился, и Шатку хотелось постукать его по спине; по лбу Яши друг за дружкой гонялись морщины, обильно орошаемые позже; отделяя одну фразу от другой, из ноздрей, как из ниппелей водолаза После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, стравливался воздух; глаза гневно гонялись за точками, палочками, крючками на нотной бумаге, и Витьке уже казалось, что точки-палочки эти чертенятами прыгают с листа куда-то Яше за левое ухо, так как Яша После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок тянется туда губками и пробует чертенят там изловить и съесть… Но нелегкое это дело – играть на аккордеоне, думалось Витьке.
По утрам в неплохую погоду Яша всегда играл во дворе. Начинал занятия с После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок политр. Палитры – это фундамент строения музыки, произнес папа. Яша мажором пускал правую руку по кнопкам. Выходило – как будто по радостным морозистым пчелам. Так, отлично. Сейчас левую по кнопочкам. Вышло – как по дымным грустящим После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок шмелям… Но тоже хорошо. Сейчас вкупе, правую и левую…
– О, божже! – стонало из подвала.
Яша здесь же поправлялся – шмели и пчелы пели в дружном, веслом улье. Отлично! Яша орал:
– Витька! Герка! Кто После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок нотки держать?..
Витька первым подбегал. У себя на груди расправлял нотные огромные листы. Точно бело-полосатую рубашку на рынке. Нетерпеливым покупателем Яша здесь же впивался в нее очами. Чтобы скорей найти После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок сокрытый, хитрецкий недостаток. Тогда и торжествующе закричать: а-а, издъян!.. Позже начинал топать ногой и стравливать ноздрями воздух.
На высочайшее свое крыльцо медлительно выплывала Аграфена. Усаживалась. Мечтательно смотрела на Яшу. Слушала.
Моментальным рыбацким После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок задёвом левый Яшин глаз засекался в трикотаже Аграфены. Правый же – в полной растерянности. Мечется по линейкам. Ноты-черти врассыпную! И Яша нес такую музыку, так бесчеловечно давил всех пчел и шмелей После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, что на поверхность выныривал моментальный, разъяренный Миша… Так – понятно.
– Яша, домой!
Яша делал мехом «хры» и упадал вниз.
Как лезвие ножика, упирал взор в трикотаж Аграфены Миша… Ну, чьто, мадам, какие еще свои После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок штуки нам покажете? Валяйте, жду!..
Обиженно Аграфена строила глаза небу, сама медлительно возводилась за ними, с намереньем уйти в дом… и янычаром выскакивал из квартиры Леонард: «Ыа-а! Попались!» И смеялся, потрясываясь всеми После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок жилками и прожилками на лице, мешками и мешочками.
– Что, Миша, соблазняет твоего Яшку Грушка-стерва? – И смачно хлопал по самой главной округлости Аграфены. Аграфена обиженно передергивалась:
– Вечно вы, Ленар Карпыч, шуткуете, вечно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок пужаете!
– Ха-ха-хах-хах-хар-хыр-крах-ках-ках-гыр-хыр-гм-хым-тьфу!

Когда Шаток ворачивался домой из еще одного путешествия – с постоянным отцовским ранцем, с полевыми цветами, с После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок горбылястым удилищем, – Миша непременно подзывал его и расспрашивал, где тот побывал и что увидел увлекательного. А в один прекрасный момент тихо произнес странноватое: «Какой ты счастливый, Витя. Ты умеешь ходить После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и глядеть. И созидать. А он… – Миша обидно поглядел на Яшу, – …он не умеет ни ходить, ни созидать… и не слышать… Ему необходимо много работать. Сильно много работать…» Погладив Витьку, Миша вставал После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок со лавки и уходил во двор, а Витька с испуганной жалостью смотрел на поникшего Яшу: бедный Яша, ему необходимо много работать…

Летними ползуще-затухающими вечерами Яша играл во дворе с Витькой и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок Геркой тряпичным убито-пыльным мячом. С засученными, как у рыболова, штанинами, раскрасневшийся, повизгивая девчонкой, он бестолково поддевал мяч носком башмака, лишне, как-то растаращенно суетился, подскакивал, хлопал себя по ляжкам, но под После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок хладнокровным мотористым напором Витьки и Герки, привязанных к нему, как на веревках, откатывался вспять. Загонялся с мячом в свои ворота.
В дыре подвала – удивительно, точно опасаясь пролить слезы, – застывал Миша. Он лицезрел бездарность После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок отпрыска во всем, и ему было больно.


5

Через дорогу от Зинки, в каком-то заветренном, как в лишаях и цыпках, доме, около которого кряхтела единственная, чудом уцелевшая воротина, жили Ивановы. Что После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок они Ивановы – в улице издавна запамятовали. Гласили: «Вот идет вся Лаврушкина семья». Либо: «Вот идут матросы». А когда растягивалось и не влезало ни в какие ворота: «Ну-у, это уже Лаврушкина семья получается После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок», либо: «Это уже Лаврушки», – то само собой предполагалось, что бестолковее, шумливее, безалаберней ничего на свете быть не может.
Деток было четыре. Старший, Толька, либо Толяпа, лет 10, уже курящий мальчик, с хлещущей по земле правой После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, «толяпистой» ногой. За ним – Надюшка, либо Надёшка, первоклассница, отличница. Далее Санька – Санька Текакý – до побеления, до выпученности глаз пугающийся стршного собственного вранья. (К слову: хоть какой слушатель для Саньки был как После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок каждодневный утренний белоснежный лист бумаги для неплохого писателя: он сходу, просто, свободно начинал лгать на него.) И, в конце концов, Валерка Муха – синюшный, тощенький, лет трех-четырех, с живыми, удовлетворенными глазками.
Когда После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок вбитый в шапку, в развевающемся «кабардине» (габардиновом пальто) на улицу выбегал Лаврушка с огромным, как товарный вагон, чемоданом в руках… когда скрежетал Лаврушка зубами, выкрикивая: «Погодь, стерва, погодь», – а из окон летело Пашкино После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок: «Дергай по холодку, стрыкулист», – в улице гласили: «Лаврушка плюнул – и ушел».
Недели через две, когда со стороны Поганки шли-припрыгивали Лаврушата в матросских костюмах, перемазанные шоколадом, когда чуток сзади их Лаврушка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок лаского вел под ручку Пашку, а с боковой стороны предупредительно плыл чемодан-вагон – гласили: «Лаврушка пришел. Матросы привели».
Наступало перемирие. Медовый месяц. Блаженство. Рай. Лаврушка – как сыр в масле. До После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок обеда нежится в кровати. На рынок – в свою хибаристую мастерскую – не торопится. Наилучший кусочек – ему. Его холят, лелеют, сберегают. И супруга, и детки. Он выходит на крыльцо и блаженным котом потягивается к солнцу. Здесь же После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ребятишки его чирикают по двору. В доме чистота, порядок, покой.
Но проходила неделя, другая – и Лаврушка снова выбегал на улицу с чемоданом, скрежетал зубами: «Погодь, стерва!»
Скандалы, драки следовали с После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок дьявольской непредсказуемостью погоды: вот сейчас утром – солнце, простор, синева, а к обеду небо уже сжимается, злость накапливает – и дождик, и буря, и град по башке!
И вот на улицу понуро выходят матросы После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. С патефоном они, с пластинками – как с поникшими темными крыльями. Устанавливают патефон перед домом на табуретку.

Эх ты, ласточка-кассатка сизокры-лай-я!
Эх-ты, сторонушка-сторонка майя ми-лай-я После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок!..

А из раскрытых настежь окон, совместно с матом, с посудой, уже вылетала в улицу другая, древняя как мир, песня:
– …Когда за разум возьмешься! Когда лавочку свою прикроешь! Когда голодовать перестанем! Я тебя спрашиваю! – криками После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок наотмашь лупила Пашка. – Вон Генка-милиционер! Выгнали из милиции! В крепость пошел! В шарашку! Слесарит! По тыщи выколачивает! Клавку лицезрела! Произнесла!.. Когда за разум возьмешься!..
– Хххы-ы! Генка-милиционер! – слышалось оппозиционное. – Пускай там После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок в шарашке бывшие мильтоны и слесарят. А я мастир. Мастир! Сообразила? Самостоятельный! Патент имею!
– Ха! Ха! Ха! Смотрите, люди добрые, – мастир! То-то твою хибарку за километр обегают. Мастир! Как свинья в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок этих… в апельсинах…
– Че? Че ты произнесла? – Лаврушка аж подавился: в тылу измена! – Ну-ка, повтори!
– Как свинья в апельсинах! – бесстрашно повторяла Пашка. – Мастир… говенный…
В последующий миг супруг После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок завалил супружницу «фруктами»:
– На! На! На апельсин! На мандарин! На!
Ворочаясь на полу, натужно поднимаясь на ноги, Пашка удивленно эмансипирует:
– Да как ты посмел… как ты… червь ползучий… меня, совецкую даму, пальцем тронуть? Меня – сове После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок-ецкую?.. Да я те!.. В кровь! В кровь! Всю мусатку! Вот! Вот! Вот!..
Точно тыща ветвей самого что ни на есть колющегося кустарника оживились и зацарапали Лаврушку.
– Ах ты, стерва После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок! Ах ты …..! Портить мастира! Портрет? Н-на-а! – Лаврушка кулаком отшибает Пашку вспять. На пол. Как будто бы в дореволюцию.
Из собственного двора скупо улавливала крики Клоповна. Завидовала: ишь, полосуются… Смотрела на «свово После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок». Длительно, свинцово. Но тот, как назло, сейчас трезвенький, серьезный, деловой. Чего-то там передвигает по двору, перекатывает, мелькает… Удушливо ища выхода, Клоповна шарила взором по земле, хватала в руку дубину… и била После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок развешенное стеганое одеяло. Клоп, обливаясь похмельным позже, испуганно-деловито содрогался.
Тем временем Надюшка в который раз уж подкручивала патефонную пружину ручкой:

Эх ты, ласточка-кассатка сизокры-лай-я!
Эх-ты После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, сторонушка-сторонка майя ми-лай-я!..

Скандалисты в доме глупо вслушивались какое-то время – и разом перебрасывали свою пластинку:
– …Ты куда Клоповне руку пущал? А? Задумывался, под столом – так не увижу? Куда После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок пущал?.. У-у, кобелишша!
«Кобелишша» – на стуле. Он переводит дух. Он раздрызган, как луковка, но хрипит удавленником:
– А че?.. Она ниче еще… Справная баба… Не то что ты… Шалава кривоногая…
– Кто-о? Я После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок кривоногая? Я?! Она – нет, а я – кривоногая?! Ах ты, червь! Вот для тебя! Вот! Вот! Всю мусатку в кровь! В кровь!
Качаясь, Лаврушка вываливается на крыльцо. Он страшен. Белоснежная рубашка развалена до пупа. Весь После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок перепахан кровавыми полосами. Правый рукав надорван у плеча, выкрутился с руки спущенной кожей. И без того узко поставленные глаза Лаврушки врезались в переносицу, сумеречно стали. Волосы на голове – стоймя. В После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок один момент «вспомнив», он уваливается назад. Опять гвалт, клики, стычка.
Матросы тихо посиживали на завалинке. Патефон играл. А из раскрытых окон уже вылетали горшки с цветами. Хвостатыми бомбами. Любящая порядок Надюшка подбирала горшки, раздавала После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок братьям. Так и посиживали они – рядком, рядом с играющим патефоном, с цветами в руках и на коленях – успокоенно-напряженные, как на фото.
По дороге мимо плескался с водовозкой старик Медынин. Останавливался. Слушал После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Или патефон, или крики из окон…
– Облить бы главный подлецов!
Спрашивал у Надюшки:
– Издавна полосуются?
– Издавна, дедушка Медынин, – старушкой вздыхала та.
Медынин еще слушал. Смотрел на плавающий клюв патефона…
– Верно, что После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок хреновину-то эту вынесли… Меньше слыхать подлецов…
Как глухонькая, Надюшка поспешно соглашалась:
– Да, дедушка Медынин, дорогая вещь, дорогая…
Медынин шмякал вожжей по мерину, как будто по бочке, – и две дутые мокроватые бочки бултыхались После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок далее. А из окна вылетало, в конце концов, визгливое, Лаврушкино:
– Где пор-плер? – («Пор-плер» – это, по-видимому, портплед. Это тот огромный чемодан-вагон, отданный когда-то в ремонт Лаврушке одним После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок из Зинкиных квартирантов-артистов да так и брошенный при бегстве с квартиры.) – Где пор-плер? Отвечай! – Лаврушка отлично знает, где его возлюбленный пор-плер, но топается, кричит как резаный: – Пор-пле-е После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок-е-ер! Твою мама!!
«Пор-плер» вылетал в окно, сметал патефон с табуретки. На улицу выбегал Лаврушка. Вбитый в шапку уже, в развевающемся «кабардине». Улепетывал в сторону Заульгѝнки. К мамы После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок собственной. Захлопывал на ходу расшибшийся, как будто разевающий рот от боли пор-плер. Сам выкрикивал опасности. Вздергивал острым кулачком.
Как с убитым гусем, горестно шли матросы с патефоном домой. Шли на После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок свои новые тесты. Шли узнавать, почем фунт лиха.
Два денька Пашка бывала противоестественно оживлена и подвижна. Без умолку болтала, смеялась. Пела. Схватится за какое-нибудь дело – бросит. И поет снова, и смеется После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Девченка прямо. Пташка, выпущенная на волю. Но матросы знали, что в всякую минутку можно словить оплеуху, были начеку.
На задах Лаврушкиного огорода была вырыта яма. Под уборную Вырыта была два года вспять. Самим Лаврушкой. Некий После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок накатившей, бурной, но недлинной вспышкой хозяйственности. Во всяком случае, чтоб перетащить на эту яму уборную, что недалеко выпучивалась из нечистот, – на это вспышки не хватило.
Часто, шаря по издавна выпластанному После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок огороду, низовой ветерок слизывал с ямы подозрительный дымок. То курили, блаженствовали Толяпа и Рудошка Брылястый. Предвестником неудачи, всегда внезапно, на краю ямы возникал Валерка Муха.
– А-а, куре-ельщики! А-а После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, спрятались!
«Курельщики» содрогались, испуганно вытаращивались снизу на Валерку. А тот в Надюшкиных трусах с резинками по коленкам – как розово поддутый – сучит черненькими ручками-палочками. Ну натуральная муха-ехидина! Еще б на фронтальные После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ножки ему встать – и задними закатать… И-иди отсюда, гад!
– А, скажу! Курельщики!
Курильщикам бы притушить бычки ну и убраться куда подальше. В более неопасное место. Так нет! Давай матюкать Муху, отгонять от ямы После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Комьями земли давай кидаться.
Муха никогда и не побежит жаловаться мамы – смысла в том нет: Пашке плевать, курит Толька либо нет – и Муха будет отскакивать, уворачиваться от вылетающих комьев и угрожать, хохотать, просто После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок пугать будет курцов, но не ведать и не замечать, что за ним – веселеньким, заливающимся хохотом, – со двора уже следит мама и что он и есть тот детонатор, та искра, от которой и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок взорвется вся ее копимая два денька истерия.
Подлетев к яме, Пашка сметала Валерку курильщикам на головы, падала на край – и палкой дубасила по сходу взревевшим головам и спинам. Молчком, с После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок некий одичавшей, животной сосредоточенностью.
Со двора на помощь братьям бежала восьмилетняя Надюшка.
– Не смей лупить нас! – сжав кулачки и дрожа, орал ребенок. – Не смей лупить нас!
И точно не девчушка малая бесстрашно трепетала После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок перед озверевшей бабенкой… а малая дама, Мама. Мама собственных будущих малышей…
– Не сме-е-ей!..
– У-у-у! – Пашка пятерней отшвыривала непереносимо оголенное детское лицо. Шла, раскачиваясь, ко двору и, как будто После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок выворачивая всю грязь, черноту душонки, некрасиво, дико материлась.
Слезы как выстреливали из Надюшкиных глаз. Она зло хлопала ладошками по очам, не желала созидать, слышать мама. Запамятовать бы ее, запамятовать навек. И только раскачивалась После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок на коленях…
А Пашка, разом отринув и малышей, и дом, уже лихорадненько, отрадно спешила через дорогу. Спешила к подруженьке собственной, к Зинке Грызулиной…

…Д я опушшусь на дыно-о марысыкой-я После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок,
Д я поднимусь за а-а-абылыка-а-а,
Табе отдам я всё-ё-ё-ё земыной-я,
Только тольки ты-ы люби-и миня-а-а-а…

Суток двое пьяно плакало После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок из Зинкиных окон. Вокруг дома гуще кружили солдаты-кавказцы. Приостанавливаясь на крыльце, лихо строили на голове пилотки. Гимнастерки – резко давали вспять. Залетали… Позже загул выметал Пашку на улицу, гнал в Отрываловку, где После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок мокла она еще некоторое количество дней, где ночами чуток мелькали, сторожким жабьем выхлюпывали из черноты припрятавшиеся притончики.
Малыши оставались одни. Без средств. Без карточек. Без крошки хлеба. Война, рабочий народ После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок голодовал, а запойная бабенка просто пропивала карточки. Детям позже лгала, что у нее их украли. Прихватывала и вещи. Больше, правда, Лаврушкино. Пиджак шевиотовый. Брючата. Каракулевую шапку. Как-то – разом все ремни и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок подтяжки: побегай сейчас, Лавруша! Ну а детям, понятно: «Не лицезрели его, что ли? Полдома утащил за один раз, паразит, в пор-плере!»
Возчик потребсоюза, старик Кагарманов, когда проезжал сейчас мимо Лаврушкиного дома и лицезрел, как После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок матросы пластают какую-то зелень повдоль забора, испуганно-удивленно восклицал: «Холодный! Голодный! Прямо хохот глядеть!» Как-то, едучи с овощной базы, воровато осмотрелся и сыпанул полмешка свеклы отрадно запрыгавшим матросам. Надюшка После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок денно и нощно варила, парила эту свеклу, и матросы с неделю разгуливали с мордочками, разукрашенными свекольным соком.
То лицезрели их сейчас у Миши с Яшей в подвале за столом, – чуть ли не на После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок лету заглатывали, обжигались картофельными оладьями. А Миша и Яша, оба в фартуках, бегали от чадящей керосинки, метали на стол эти оладьи. То дядя Ваня Соседский, идя днем на работу в гараж После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, котелок постных щей им внесет. Медынин ли с пластом макухи зайдет, выяснит, что и как. Либо с вечерними сумерками Шаток втаскивался в улицу. Нес Надюшке полный куканище пескариков. Чтобы срочно варила уху. (Пескариков После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок этих Шаток ухитрялся ловить на полностью нагой крючок за полуостровом, в воронках, полных прозрачно-дрожащего солнца и блёстких рыбок). А время от времени просто уводил с собой за Иртыш После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок Саньку и Валерку, и Надюшка знала, что деньком братья от пуза напорятся ягод, а вечерком будут накормлены тетей Надей, мамой Шатка, и переночуют у их же – сытые и умиротворенные.
Но каждый денек к дяде Мише После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и Яше не пойдешь, ну и шатковскими мальками и ягодками сыт не будешь, и матросы просто голодовали. Поворовывали кур, шарились в соседских стайках. У Клопóв, у Генки-милиционера. Лазили по огородам После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. В один прекрасный момент в голодном помрачении пробовали перетащить в собственный огород пчелиный улей от Подопригорова. Схватили уж было и понесли, но, безжалостно избиваемые пчелами, бросили и бежали, крича После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и отмахиваясь. Подопригоров метался по двору, отталкивал, пинал супругу и, лихорадочно перезаряжая ружье, стегал по убегающим ребятишкам выстрелами.
Две дробинки задели-таки Саньку Текаку. Он маялся с ними остаток денька, но духарился После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, хохотал, ощущал себя героем. Позволял исследовать братьям и Шатку распухшую, красноватую заднюшку. Гласил, что ни капельки не больно. Ерунда! Но уже в ночь метался на грязной постели, красноватый, росистый и вроде как После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок не внутри себя. От него не отходила Надюшка. Ранешным днем по ее приказу братья вывели Саньку на прохладное в росе крыльцо, поставили раком к сонному солнцу, вцепились с боков в ноги Саньки, стали После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок держать. Надюшка, кровеня сапожную иглу, не обращая внимания на Санькины крики, решительно выковыряла дробинки.
Санька оживился. Позже он длительно хранил эти дробинки. Демонстрировал всем. Хвастался, что был ими раненый.
Мартовской ободранной кошкой После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ворачивалась мама. И вела себя так, как будто на минутку просто выходила. К соседям. Но детки отрадно смущались ее, не помнили зла. Здесь же начинались торопливые сборы. Надюшка мечется, из комода После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок выдергивает матросские костюмы. Гладит утюгом, пришивает. Под умывальником матросы вымывают светлые пятна на носу и щеках. (Задачка матросов – как надо задеть Лаврушкины отцовские струны.) По самой Пашке уже бежит чудом не пропитое крепдешиновое платьице. Грязные После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ноги в рваных белоснежных носочках вбивает она в рваные туфли на высочайшем каблуке. Хватает здоровую, как грабли, расческу. Копнит башку. С затылка, с затылка. Гневно. Так, порядок. Засовывается в зеркало После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок на комоде, чтоб нарисовать наиглавнейший знак собственный – кровавое сердце. Чтоб вдарить им по главной Лаврушкиной струне. Так сказать, по басовой. Такая ее задачка. Она отстраняется от зеркала, оценивающе крутится. Полный порядок, – она После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок готова к употреблению. Хватает в каждую руку по паре матросов и на полусогнутых – такой обвиняющей козой – поспешно копытит в Заульгинку: хватит, Лавруша, погулял от супруги, пора и про деточек родных вспомнить После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок!

И вот уже к вечеру со стороны Поганки сначала возникают матросы, перемазанные шоколадом, а за ними выплывает чемодан-вагон с воркующими Пашей и Лаврушей – и: «Лаврушка идет. Матросы ведут».
Лаврушка осунулся, похудел. Узко После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок поставленные глаза его ожидающе, пугливо бегают по встречным. И ожидают, и в то же время умоляют: не нужно! Молчите!.. Он знает, на что идет, но… идет. Матросы ведут. И улица лицезрела После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, что нелегко жилось ему, бедняге, эти две-три недели. Даже на сытых хлебах у мамы. (Мама Лаврушки, с большой волосатой бородавкой на носу, по прозвищу Бабариха, крупно спекулировала на рынке. От нее После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и шли в дом Лаврушки продукты: южноамериканская тушонка, голландский палочный сыр, яичный порошок, шоколад. Но, понятно, когда бывало, что «Лаврушка плюнул и ушел» – все разом обрывалось. Почему и «глист ползучий» преобразовывался время После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок от времени в «любимого и дорогого Лаврушу». «Мой миленок-Лавренек, ты не бегай наутек – я тебя не цапну, а дуби-иной хряпну!» – частушкала запятанными пятками по полу Пашка, пока сам Лавренек сладостно мурчал, нежась После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок в дообеденной постели, а матросы, хохоча и балуясь, мазались шоколадом.)
А через неделю: «Ты куда лапу Клоповне пущал? А?!»
И:

Эх ты, ласточка-кассатка сизокры-лай-я!
Эх-ты, сторонушка-сторонка майя После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ми-лай-я!..


6

Летними росными утрами, когда из запрокинувшихся гор выдавливалось малиновое солнце, вповалку спящие домишки города как будто содрогались и начинали поспешно приподыматься с земли. Как будто не дошли После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок они вчера, вповал легли. Конфузливо подбирали с улиц лохмотья туманов, не поднимали глаз на солнце.
Одиночно, но дерзко горланили проспавшие петушки, слышались человеческие голоса, пóзвяк ведер, сырые скрипы колодцев. В мутных щелях После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ставен время от времени пробурчит полуторка. Уже мычат по сизо-влажным проулкам к окраине скотины. Длительно – круговертью в вызревающем солнце – гоношатся на

поле в стадо. По осохшей протоке колышутся к острову, по пути тычась в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок галечник за прячущимися струйками воды, одурело орут.
Повыше, на полуострове, сочная зелень кустов и тополей уже в полном зеленоватом разгаре. Поют птицы: пи-и-у-у, пить давай! Пи-и После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок-у-у-у, пить давай! Пи-и-и-у-у-у… Как будто сладостные л è сы вытягивают они из кустов и обрывают…
А внизу всю эту утреннюю красоту, всю эту удовлетворенность природы матерным После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок длинноватым бичом уже стегает пастух. Ревут, трещат кустиками скотины, выталкиваются на голец речки Ульгѝ. Бродом гребут резвую воду к обратному нагому берегу, к поскотине.
На середине речки останавливались. Поворачивая головы вспять После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, в тоске смотрели на распростерший зеленоватые руки к солнцу полуостров… Не выдерживали, брели к нему, с мычанием бежали… Нарывались на бичи, с ревом, дыбáми перебрасывались назад к речке, опять обреченно После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок гребли воду…
С полуденным зноем все стадо сваливалось с поскотины в речку, навечно застывало по брюхо в воде. Такая безгласная коричневая лень поверх живой, искристой Ульги… Вывернутой корягой на обломанном берегу каменел После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок пастух, с комля тлел. Вился дымок.
Жиденько дрожала в мареве обок с поскотиной слободка Заульгѝнка. Ближе посмотреть – дома на нагом поле напоминали разбросанную, но тесноватую собственной замкнутостью и единством целей временную После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок базарную массу: та же скученная отчужденность, недоверие, подозрительность: вроде бы не объегорили, вроде бы не прогадать. Ни деревца не посажено, ни кусточка. Некогда. Только дома. И как в кармашки запрятанные – валютные огороды. Всё в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок их. Это дело. Доходное дело. Вся зелень и овощи в городок на рынок – отсюда, из Заульгинки. Как утро – так чешут заульгинские по древесному мосту китайцами, спружинивая зелено-тучными корзинами на коромыслах После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок…
По весне, когда буйная Ульга разом вспарывала лед, Шаток вечерами торчал на дамбе. Древесный мост рассыпáло и уносило, как спичечный, а закруживающий в ледовом крошеве разлив, казалось, оттеснял Заульгинку от города, отталкивал После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, и черненькие домишки ее немо орали из промокшего, чернеющего вечера… Вдалеке мерз у заката голодный тополь. Затухающим красноватым ветерком лупило на нем реденькие кудри грачей…
Как Ульга опадала, скрывалась конфузливо После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок в растерзанные берега, как мужички веселенькими топориками рубили новый мост и налаживалось сообщение, Шаток отчаливал на жд станцию. Всю зимнюю пору не был там. Заскучал. Все приводило его в экстаз на станции После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок: переливчато-требовательные свистки сцепщиков вагонов, бодрые гудочки маневрушки, без конца торкающиеся с места на место товарные вагоны. Да что там! Сам запах станции угольно-пыльно-мазутовый – казался ему неподражаемо расчудесным.
Как будто безумные, маслянисто После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок-засученные слесаря накручивали колеса паровозов – когда прорёвысыпи станцию литерные, наглухо запакованные поезда. Почему-либо всегда уже с зеленью сумерек вползали усталые пассажирские. Длительно промазывались в свете станционных фонарей, скрипуче устанавливались. Отрешенные После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, безучастные, пережидали временное человеческое обезумление, сонно вздрагивая тамбурами от очень неуемных, буйных. По перрону, из конца в конец поезда, разом разучившись и читать, и считать, – всё мешки, мешки, баулы, сидора. Выпученные, в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок потной панике, в надсаде. Лбами сшибанутся двое каких: «Кольша, ты?!» – «Ия, мать-и-и!» – «Игде шышнадцатый?! – «Вона, мать-и-о-о!» И от «шышнадцатого» в другой конец помчались. Здесь же городские чемоданы идут После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Неторопящиеся. Принципиальные. Полные городского собственного приемущества и легкой снисходительности к сидорам.
А вот и волшебство для местных мест: в деловом, размашистом ситце цыганок – два усато-жирных цыгана. Провезлись мимо Витьки – как совсем объевшиеся После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, забалованные бурдюки. И Витька – точно неожиданных земляков в далекой сторонке повстречав – отрадно обомлел. Позже улыбался, рукою махал напутственно. Но когда весь табор полез в вагон, ему вдруг раскрылось, завистливейшей стрелой После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок пронзило: «Да ведь даже цыгане уже побросали свои шатры и тележки! Ведь путешествуют сейчас лишь на поезде!.. А я… Эх-х…» Естественно, его прочно потягивало сесть вот так же в вагон и укатить После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Далеко-далеко. Но, чувствуя отлично, понимая круг собственный, очерченный им самим вокруг города с негласно-вынужденного согласия родителей, давил он внутри себя это желание. Уж вот когда он вырастет как надо, тогда уж После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок… А пока по-доброму завидовать только, наслаждаться, грезить…
Время от времени брал с собой на станцию Саньку Текаку и Четкого Дыню. На оборотном пути заходили к Санькиной бабке – Бабарихе.
Бабариха После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок кормила Саньку щами с убоиной, и Санька, пригнувшись, дымясь в тарелке с сытным духом, торопливо хлебал древесной ложкой. Загребал ею. Как черпаком. Виновно посматривал на друзей. А те – понурые – стояли у порога, не После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок знали, куда глядеть.
Санькину ложку начинало было тормозить в тарелке, но Бабариха нежно понукала внука, и тот, как будто с головой накрывшись щами этими, хлебал.
С полными ртами слюней стыд тихо выдавливал После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок Шатка и Дыню в сени. «Чего уперли-то? Чай, не съедят вас тута?» – «Ниче-о, тетенька Кузьминишна, мы в сенях обождем…»
Дом Бабарихи был новый, рубленный на высочайший фундамент перед самой войной После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Напоминал врытый в землю корабль. Верхнюю его часть. С пáлубными надстройками, с крутыми лестницами. Казалось, основная жизнь команды провалена ниже, под дом. Вобщем, так оно и было: под домом После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и находились все заначки и склады Бабарихи.
Зимними вечерами игрались в подкидного дурачка. Сама Бабариха, ее дочь Тамара, ленивая и капризная, как вон на стенке гитара семиструнная, и жених Тамары – Константин, либо Кинстяньтин После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, как «прочуйственно» доносила имя его до всех Бабариха, – писарь военкомата, сидячий с картами за столом почему-либо всегда в полушубке. В армейском. Свежайшем, белоснежном, поодеколоненном по норме. Как будто человеку уже пора После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок догонять собственных, собственный полк, а он вот не способен оторваться от карт, прискокнул к столу назад. На минуту…
Он медлительно растягивал из левой руки пушистую карту. До того как стукнуть ею, длительно, угрожающе После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок водил мизинцем с массивно отращенным ногтем. Как рак клешней… Вдарял в конце концов: «А вот так не желаете?» – «А на! 6 на 6!» – била в ответ Бабариха. «А вот так?! Вот так?!» – «А После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок на! Семерька!» Здесь же с 2-ух сторон летели голодные «семерьки», и Бабариха одурело рассматривала их: откуда столько-то? Начинала сгребать все в кучу. «А-а! Мам-маша!» – торжествующе орал Кинстяньтин. Поспешно слизывал После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок несколько карт с колоды.
Тамара вздыхала над своими картами: на данный момент ее очередь, Кинстяньтин пощады не знает.
Хлясть! Об стол карта!
– Че скажете, Тамара Петровна? Ндравится?
Тамара закатывала свои голубые глаза к После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок потолку. Задумывалась. Вздохнув, томно опускала ручку с картой на, казалось, раскаленнейшую карту Кинстяньтина. И пальчиком лаского прищелкивала: вот так!
– А вот так! А вот так! – здесь же две жесточайшие каверзищи Кинстяньтина. Об стол После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. И мизинец – острейшая клешня – подрагивает от напряжения…
Тамара опять строила глаза… и карты вспархивали со стола. В добавление к остальным… картам-дуракам Тамары.
Кинстяньтин отирал резвый пот, лихорадочно слизкивал несколько После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок карт.
Время от времени заглядывали в оклеенную газетами комнатенку с мерцающе-голой лампочкой у потолка, приглашали за карты Шишокина – старого, неразговорчивого квартиранта. Тот, оторвавшись от книжки и смотря на без церемоний радостные После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок лица в двери, длительно не мог осознать, чего от него желают, а осознав в конце концов, торопливо отрешался. Позже вставал, накидывал пальто и уходил на улицу. Глубоко вдохнув черно-звездной морозной ночи После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, ходил повдоль похрапывающих дымком домов с засыпающе взбрёхивающими дворами.
Жил он, вобщем, у Бабарихи недолго – месяц либо два. Но когда приходил вечерком с работы домой, Кинстяньтин отчаянно вскакивал, но с достоинством После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок здоровался:
– Здравия желаю, Алексей Иванович!
Шишокин был всего только инструктором горисполкома, но Кинстяньтин вот этим своим подчеркнутым приветствием снова вроде бы напоминал разинувшей рот Бабарихе и ее дочери, кто он, Кинстяньтин, таковой. О После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок собственной исключительности напоминал. О принадлежности. Он тоже в рядах. Тоже решает, можно сказать… И мама и дочь, точно только-только познакомившись с ним, багровели и покрывались уважительным позже.
Шишокин гласил всем «добрый После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок вечер». Пряча ухмылку, проходил в свою комнатенку. А Кинстяньтин еще длительно государственно хмурился. Отходил равномерно.
Не считая Лаврушки, старшего, у Бабарихи был и младший отпрыск – Анатолий.
Еще не так давно, перед самой войной После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, стоял он в киоске на рынке в окружении бочек с прокисшими огурцами и капустой. Был он в равномерно чистом халатике, при галстуке, с карандашом за ухом. Словом, это был человек. Но пришла лихая После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок година и разом перевернула жизнь Анатолия. Прямо из киоска очутился он на стальной дороге. В кочегарах. После халатика, галстука – грязь, холод, поездки. Было отчего захворать душе Анатолия.
Где, когда, на каких После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок дорожках снюхались Кинстяньтин с Бабарихой (за длительное время еще до жениховства, еще) – непонятно, только это он, Кинстяньтин, писарь военкомата, и смог вставить Анатолия на металлическую дорогу. В 1-ые же месяцы войны. Выручил. От После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок мобилизации выручил. От фронта… Бабариха отлично помнила это, а вот сам Анатолий…
Когда ворачивался он сейчас после поездки домой – в мазуте, запорошенный угольной пылью, с замятыми от шапки пластами После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок волос, когда молча вытаскивался он у порога из спецовки и валенок – картежникам за столом становилось не по для себя.
Просветлив под умывальником лицо, садился Анатолий к столу и, ни на кого не После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок смотря, темно хлебал щи. В карты он не играл. Лицо его выражало постоянную злость и обиду. Отхлебав, уваливался на топчан здесь же в комнате. Отворачивался к стенке. И спина его горько гласила После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок всем за столом: эх вы-ы! в карты играете, смеетесь, а человек теряется. И у вас на очах. Ы-ыхх!
Жалостно Бабариха подсаживалась к отпрыску. И всегда идиентично гласила:
– Анатолий, запишись в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок партию, а? Сходу в должнесть взойдешь… А? Запишись…
Лицо Анатолия крючилось, как от зубной боли. Он приподнимался на локоть и, вывернув голову, неверяще смотрел на мама: она ли это гласит?
– Скажешь ты После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, мама, как в лужу …….! – сипел, в конце концов, глас из издавна простуженной души. Анатолий кидал замурзанную свою голову на подушку. На подушку в засаленных цветочках.
– А че, а че, Анатолий! Слышь-ка, че После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок скажу! – тормошила его Бабариха. – Вона, Шишокин жил… Это ж нужно – какие средства платил! Мене! За квартеру! А? – Глаза Бабарихи белели и как навыворот выворачивались. Испуганным удивлением. Точно так же как у Саньки Текаку. Внука После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ее. Когда тот бесчеловечно лжет и сам пугается собственного вранья… Но приходила в себя, резюмировала: – А пошто всё? А партейный!.. Либо Кинстяньтина нашего возьми… – Кинстяньтин выгибал грудь колесом. – …Тоже при После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок должнести человек!.. Запишись в партию, а?..
– У-у-у… – стонал в стенку Анатолий с полными слез очами.
После ужина и чаю Кинстяньтин снимал со стенки гитару – и длительно ею завладевал. Гитара После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок привередничала. Кинстяньтин давал блеющий минор:

Ах, как ловко онна притворялася-а,
Д не обожала мене никогда-а-а,
А сейчас прибежала, примчалася-а:
«Э надувай, капитан, паруса-а-а!..»

Разомлевшие от романса юные уходили в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок комнату Тамары. Длительно сопели там в мгле. Вздыхали. Около полуоткрытой черной двери неуверенно постукивала – тарелка в тарелку – Бабариха. Как охранник ночкой в колотушку. Кхекала предупреждающе. Мол, ты, Кинстяньтин, это… того… смотри После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок там… не очень… да…
Кинстяньтин уходил, оставлял жену с изжеванными, еще больше капризными губками.
– Ну как? Как? Че он седни? Че произнес? Че делал? – сходу приставала к дочери мама.
Тамара После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок выворачивала губки валторной:
– Ах, мама, вы ничё не осознаете!
И как-то не замечала, что именует мама «мамашей» и на «вы». Манерой самого Кинстяньтина. Как сама она – Кинстяньтин.
От официальности таковой у Бабарихи аж платок После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок сам собой вспять сползал. Как шрам выказав пробор в сивых волосках. От бровастенького лобика натянутых… Да че ж это такое? Неужто она, Бабариха, дурочка такая стала, что и не усвоит ничего уж После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок? Как-никак троих мужчин сгноила… А, доченька?..
– Ах, оставьти, мать!

По утрам, в каком-то висло-заголяющемся халатике, в картонных белоснежных папильотках, как в перхоти необычной патентованной, – бесцельно передвигалась После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок по дому Тамара. Вяло жевала конфету. Позже садилась к окну. На подоконник ставила зеркало. Схлебывая обильную слюну, мордашку кособеня – начинала давить на ней. «Бабушка гласит – у нее кровь дурная!» – вытаращив глаза, гласил Шатку Санька После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. «Ну, че уставились?!» – кричала жена Кинстяньтина. Ребятишки бесшумно – деликатными цаплями – утыкивались в сени.
Тем временем сама Бабариха скромненько стояла на рынке. С зеленью какой-либо, с овощами. Это летом. Зимой – репчатый После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок лук, каленые семена. Стаканчиками. Но масло в дом наползало не от их.
В осеннем, слякотном рынке, раскиданные в несколько мест, точек, так сказать, кричали меднолицые тетки. Кто с мукой, кто со шматами сала После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, кто с мешками картошки – как с грыжами. Это были люди Бабарихи. Заульгинские бабы. Рядившиеся под колхозниц. Время от времени, для порядку, полиция выдергивала какую-нибудь из рядов. Но все оканчивалось конфискацией продукта После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок и внушением. Руководимые Бабарихой «колхозницы» здесь же меняли дислокацию, продукт и кричали еще пуще. Бабариха платила щедро. Были у нее люди и на барахолке. И всеми нужно управлять, везде поспевать. Огромного разума После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок Бабариха. Муниципального. Не наименьшего, чем у самого Кинстяньтина. Нет, не наименьшего!
Ночами ко двору ее тенями аккуратными скользили завхозишки, экспедиторишки различные. Завсклад посапывал внушительно. А то и сам завмаг. Всякий После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок люд шел к Бабарихе. Заключались сделки. Пились магарычи. Что-то привозится, что-то увозится. Все через Бабариху. Вся торговая нечесть города в войну перебывала тут.
Сейчас лицезреют Бабариху в горпите – нажимает… на лапу самому После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок товарищу Щербатому. Завтра уже от товарищ Кувшинкиной из ОРСа речного пароходства средь бела денька вывозит тележку картошки, для формальности чуток брезентом ее прикрыв. Либо она к товарищу Саакову приехала. В ресторан После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок «Веселый Иртыш». В задний тесноватый дворик. Где неуследимо, блохами, перескакивают экспедиторы, и поймать какого – только если кинуться, прихлопнуть затратную… где со взведенными кадыками колготят тоскливо-бодренько алкоголики-грузчики… где с упакованными После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок уже свертками, как с призами и подарками, вереницой идут к весам очень обходительные люди: уступают друг дружке дорогу, пропускают вперед, ущербляя себя до размеров тенечков – полуденных, малых («Прошу вас!» – «Что вы! Никогда После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок! Только после вас!»)… где угрюмой большой толстой гирей стоит кладовщица – все несомое, взвешиваемое, все уносимое берет на все помнящий, в радиальную поруку описывающий карандаш… где кажется, что даже грязная пустая тара громоздится до неба После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок подленькими, запутанными махинациями… и где товарищ Сааков приказывает кратко: «Бабарих – немэдленно! По сэбстоимаст!..»
Когда судили Бабариху в 52-м году, рядом с ней посиживало 20 6 человек. Да по чертовой-то дюжине о каждую После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ее руку. Прижимались к ней, как к мамке. И товарищ Сааков, и товарищ Кувшинкина. И даже сам товарищ Щербатый! Ой, мамоньки-и! Ить утопят!..
Выездной был трибунал. Проходил в горсаду. И таковой обходительный После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок рядок на одной скамеечке вышел. Прямо напротив раковины посиживал он. А в самой раковине – трибунал. А людям все казалось, что на скамеечке-то этой длинноватой много еще места свободного осталось После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Ох, много!..
Да когда это все еще будет! А пока… Уже в первую военную зиму, в нескончаемо голодные вечера, соседка Бабарихи, старушка Авериха, принималась собирать на мороз шестилетнюю внучку Любку. Замирали в свете трехлинейной лампы После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок за столом еще двое ее внучат. Как еще две лампы с большенными очами голода. А за ними, в нездоровом сумраке на кровати у стенки, металась руками, бредила сноха Стеша…
Авериха накидывала кожушок После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, крестилась в угол, брала внучку за руку, и они шли к двери.
…У Бабарихи около порога старушка Авериха стояла, как нищенка. Заскорузлыми плоскими пальчиками перебирала наволочку пустую из-под муки. Кланялась не После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок переставая картежникам за столом. Стол отпаривал самоваром, сытостью.
– Ну, че для тебя?.. – недовольно полуоборачивалась Бабариха. И хмурилась государственно. Почище Кинстяньтина.
Старушка Авериха что-то шептала внучке. Выталкивала ее чуток После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок вперед. За столом с улыбчивым энтузиазмом ожидали.
– Тетенька Бабариха, благодетельница вы наша… – неуверенно, но заученно начинала девчушка. Авериха белела. Здесь же обрывала внучку. Звучным шепотом талдычила ей, встряхивая:
– Я тя как учила? как?.. «Не После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок тетенька Бабариха, а тетенька Кузьминишна!» Сообразила? – И снова выталкивала чуток вперед.
За столом смеялись. А ребенок, не способен взор отвести от черно-угольных глаз Бабарихи, уже лопотал:
– Не тетенька Бабариха. А тетенька… Кузьминишна После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок… благодетельница вы… вы… наша…
И кидалась внучка к бабушкиному подолу, пряча в нем слезы и вопль.
Кинстяньтин ржал – что конь. Что-то вроде ухмылки разочарованно выжевывала Тамара. А старушка Авериха руками только После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок разводила: дескать, дите, извините, дите неразумное. И рукою, рукою неуверенной, над головой внучки кружила, или тычка желала дать, или погладить… Вдруг беззвучно, горько зарыдала. Приобняв внучку, раскачиваясь, слезы в пригоршню собирала…
– Ить После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок детки мал мала… Исть желают… Пашенька мой… сынок… гибелью храбрых… написано было…
Кинстяньтин хмурился. Со смертельной скукотищей жевала свою конфету Тамара. Бабариха зло сгребала карты.
Позже в сенях, в После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок кромешной тьме, как ножиком полоснул приказ:
– Стойти здеся!
– Стоим, стоим, благодетельница!
Шарился в замке ключ, гремела стальная опояска с двери, кряхтели ступени куда-то вниз. На секунду оттуда, снизу, высовывался кусочек света. Но здесь же После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок вдергивался вспять, исчезал. В мгле губки старушки Аверихи шептали что-то, как сами по для себя. Она чутко вслушивалась. Рядом, обмирая ручонкой в ее руке, стояла внучка.
Опять кряхтели ступени После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. Сейчас наверх.
– На держи… С этим 5 кило… Помни!
– Помним, помним, благодетельница! Дай для тебя бог! Дай для тебя бог! Стеша скоро уж на работу, доктор произнес, сходу рассчитаемся. Дай для тебя После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок бог! Кланяйся, Любка, кланяйся!
Неинтересно Бабарихе такое почитание: мгла, ну и зрителей нет. Она ворчала для порядка, отпускала просительниц.
И глазом не успевала моргнуть, как те уже летели ночным белесым двором. К воротам, на После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок улицу.
– Смотри, Авериха! У мене все-о записано! – пускала вдогонку. И в голосе ее слышалась гундливая досада, неудовлетворенность. Все-же охота было ей, видно, чтобы облагодетельствованные ею кланялись, пятились до самых После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок ворот.
Бабариха была полуграмотна. Еле подпись-то накореживала, «записанным» у нее ничего не могло быть. А держала она все – в хватком умишке собственном. Но, бывало, и жлобовка матерая эта попадала впросак.
Как-то летом После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок двое деревенских привезли Бабарихе металлическую бочку. Въехали во двор, так сказать, под покровом ночи. Один мужчина какую-то фамилию парольно именовал. Бабариха пожевала лобиком. Нет, не вспомнила. А, да После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок хорошо, раз приехали, знают. Понюхала бочку. Около туго закрученой пробки – лизнула. Вроде масло. Подсолнечное? «С гарантией! 100 процент!» – заверили мужчины. Сделка свершилась. Мужчины по слегам скатили бочку в стайку. Завернули, поехали. «С гарантией После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок! 100 процент!» – точно еле удерживая хохот, растворилось в мгле. Бабариха постояла. Раздумчиво головой покрутила. Позже закрыла ворота.
Полночи вертелась в кровати. Из головы не шла фамилия, нареченная мужчинами. На 1-го проходимца примеряла ее, на другого После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок. На третьего. Припоминала каждого, взвешивала. Нет, не подходит! Уж больно фамилия принципиальная – Бажанов. Из городских, что ли, кто? Так знает всех как облупленных. Кто ж ты таковой есть, Бажанов? (Бажанов был начальником После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок милиции примыкающего района.) Так и не вспомнила. Заснула.
Наутро Анатолий выкатил бочку во двор, на солнце. С трудом выкрутил пробку…
– У-убили! За-арезали! Мили-иция! – бегала, кричала на всю После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок округу Бабариха.
Как будто прорвав в конце концов всю болезнь свою гортани и души, Анатолий дико, со слезой, смеялся в небо.
С фырканьем из бочки рвалось наружу что-то желтоватое, пенное. Стоял резкий После сорока часто в сны его проступает один и тот же незнакомый, но до радостной боли узнаваемый городок, злой запах мочи.




posledovatelnost-processov-fotosinteza-zelenih-rastenij-v-hronologicheskom-poryadke.html
posledovatelnost-proizvodstva-rabot.html
posledovatelnost-rabot-v-proektirovanii-racionalnoj-sistemi-razrabotki-neftyanogo-mestorozhdeniya.html